tschelovek (tschelovek) wrote,
tschelovek
tschelovek

Привычка ко злу

"В том и ужас наш, что такие мрачные дела почти перестали для нас  быть
ужасными! Вот чему надо ужасаться, привычке нашей, а не единичному злодеянию
того или другого индивидуума. Где же причины нашего равнодушия, нашего чуть
тепленького отношения к таким делам, к таким знамениям времени,
пророчествующим нам незавидную будущность?
В цинизме ли нашем, в  раннем  ли
истощении ума и воображения столь молодого еще нашего общества, но столь
безвременно одряхлевшего? В расшатанных ли до основания нравственных началах
наших, или в том наконец, что этих нравственных начал может быть у нас
совсем даже и не имеется. Не разрешаю эти вопросы, тем не менее они
мучительны, и всякий гражданин не то что должен, а обязан страдать ими. Наша
начинающаяся, робкая еще наша пресса оказала уже однако обществу некоторые
услуги, ибо никогда бы мы без нее не узнали, сколько-нибудь в полноте, про
те ужасы разнузданной воли и нравственного падения, которые беспрерывно
передает она на своих страницах уже всем, не одним только посещающим залы
нового гласного суда, дарованного нам в настоящее царствование. И что же мы
читаем почти повседневно? О, про такие вещи поминутно, пред которыми даже
теперешнее дело бледнеет и представляется почти чем-то уже обыкновенным. Но
важнее всего то, что множество наших русских, национальных наших уголовных
дел, свидетельствуют именно о чем-то всеобщем, о какой-то общей беде,
прижившейся с нами, и с которой, как со всеобщим злом, уже трудно бороться.
Вот там молодой блестящий офицер высшего общества, едва начинающий свою
жизнь и карьеру, подло, в тиши, безо всякого угрызения совести, зарезывает
мелкого чиновника, отчасти бывшего своего благодетеля, и служанку его, чтобы
похитить свой долговой документ, а вместе и остальные денежки чиновника:
"пригодятся-де для великосветских моих удовольствий и для карьеры моей
впереди". Зарезав обоих, уходит, подложив обоим мертвецам под головы
подушки. Там молодой герой, обвешанный крестами за храбрость, разбойнически
умерщвляет на большой дороге мать своего вождя и благодетеля и, подговаривая
своих товарищей, уверяет, что "она любит его как родного сына, и потому
последует всем его советам и не примет предосторожностей". Пусть это изверг,
но я теперь, в наше время, не смею уже сказать, что это только единичный
изверг. Другой и не зарежет, но подумает и почувствует точно так же как он,
в душе своей бесчестен точно так же как он. В тиши, наедине со своею
совестью, может быть спрашивает себя: "Да что такое честь и не предрассудок
ли кровь?" Может быть крикнут против меня и скажут, что я человек
болезненный, истерический, клевещу чудовищно, брежу, преувеличиваю. Пусть,
пусть, - и боже, как бы я был рад тому первый! О, не верьте мне, считайте
меня за больного, но все-таки запомните слова мои: ведь если только хоть
десятая, хоть двадцатая доля в словах моих правда, - то ведь и тогда ужасно!
Посмотрите, господа, посмотрите, как у нас застреливаются молодые люди: О,
без малейших гамлетовских вопросов о том: "Что будет там?" без признаков
этих вопросов, как будто эта статья о духе нашем и о всем, что ждет нас за
гробом, давно похерена в их природе, похоронена и песком засыпана.
Посмотрите, наконец, на наш разврат, на наших сладострастников. Федор
Павлович, несчастная жертва текущего процесса, есть пред иными из них почти
невинный младенец. А ведь мы все его знали, "он между нами жил"...
...Теперь же мы или ужасаемся, или
притворяемся, что ужасаемся, а сами, напротив, смакуем зрелище как любители
ощущений сильных, эксцентрических, шевелящих нашу цинически-ленивую
праздность, или, наконец, как малые дети, отмахиваем от себя руками страшные
призраки и прячем голову в подушку, пока пройдет страшное видение с тем,
чтобы потом тотчас же забыть его в веселии и играх. Но когда-нибудь надо же
и нам начать нашу жизнь трезво и вдумчиво, надо же и нам бросить взгляд на
себя как на общество, надо же и нам хоть что-нибудь в нашем общественном
деле осмыслить или только хоть начать осмысление наше. Великий писатель
предшествовавшей эпохи, в финале величайшего из произведений своих,
олицетворяя всю Россию в виде скачущей к неведомой цели удалой русской
тройки, восклицает: "Ах тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!" - и в
гордом восторге прибавляет, что пред скачущею сломя голову тройкой
почтительно сторонятся все народы. Так, господа, это пусть, пусть
сторонятся, почтительно или нет, но на мой грешный взгляд гениальный
художник закончил так или в припадке младенчески невинного прекрасномыслия,
или просто боясь тогдашней цензуры. Ибо, если в его тройку впрячь только его
же героев, Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых, то кого бы ни посадить
ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь! А это только еще
прежние кони, которым далеко до теперешних, у нас почище...
Достоевский. Карамазовы. 1881 год.
Предлагаю не забывать актуальных классиков.
И в очередной раз говорю - сущность человека не меняется. И сейчас мы отнюдь не страшнее наших предков. И заботиться надо прежде всего о том же, о чем надо было заботиться им, и надо будет заботиться нашим детям - о своей душе.
Tags: прочее
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments